Сегодня легендарная Нина «Аддайце-мой-сцяг!» Багинская отмечает юбилей: 75 лет. The Village Беларусь желает ей долгих лет жизни и публикует интервью с внучкой Яной, которую бабуля Нина воспитала в лучших традициях свободы и которая подхватила у Нины знамя борьбы с режимом.

– Мне показалось, что ты неохотно признаешься малознакомым людям из какой ты семьи. Почему так?

– Обычно, когда люди не хотят говорить про свою семью, это означает что-то плохое, а у меня наоборот – хорошее. Когда в семье есть кто-то знаменитый, то его слава распространяется на детей, внуков и других родственников. И тебя начинают узнавать не по твоим делам, а в связи с этим человеком – внучка Нины Багинской. Меня это обесценивает. Поэтому я сразу не озвучиваю, кто я – хочу, чтобы меня узнавали по тому, что делаю я.

Пока люди не знают, что я внучка Багинской, со мной совершенно ровно общаются, а потом, бывает, спустя месяц общения говорят: «Ого, я тут узнал!». Ну, окей.

– А тебе помогает в каких-то ситуациях то, что ты внучка Багинской?

– Ну, конечно, помогает. Хоть с одной стороны это и неправильно – в таком смысле пользоваться своей семьей, а с другой стороны, меня это, наверное, обезопашивает от каких-то проблем. Если ты сам по себе и ошибся, то с тебя будет двойной спрос. Но если ты из семьи, где есть кто-то признанный, классный, то с тебя меньше спрос. С одной стороны, это удобно. А с другой, хоть я ей и тоже горжусь, этот человек (Нина Багинская) для меня в первую очередь бабушка, с которой я жила всю жизнь. Поэтому у меня с ней мало фотографий, например, – когда вы живете вместе, то зачем делать совместные фото? У меня, бывало, спрашивали, почему ты никуда не ходишь с бабушкой? Да потому что, если я хочу дойти туда, куда собиралась, иду одна – к бабушке постоянно кто-то подходит и просит сфотографироваться. То же самое дома – квартира была завалена проводами операторов, особенно после августа у нас бывало и по 3-4 съемочные группы из разных стран. Мы не могли нормально жить, даже что-то приготовить на кухне.

Я понимаю, насколько ей это внимание тяжело. Сама она об этом говорит всегда так: «Гэта мой крыж». А я на этих ребят, которые во время пандемии заходили к нам домой толпой, не разуваясь и без масок, злилась даже.

Но есть и веселые моменты – бабуля в шутку до сих пор «расплачивается» с журналистами, которые к ней приходят, «деньгами госдепа», которые мы печатали к маршам и раскидывали, чтобы людям поднять настроение.

– Бабушка переболела ковидом?

– Бабушка не болела. Она хорошо питается, хоть и живет фактически за 150 рублей – половину пенсии у нее забирает государство (в счет оплаты штрафов – The Village Беларусь). У людей помощь бабушка не принимает, хотя ей предлагали помочь выплатить штрафы разные люди и организации. Но у бабушки очень принципиальная позиция по поводу материальной помощи. Максимум, что она принимает – поделки, сделанные своими руками, потому что люди вкладывают в них душу и отказываться от таких подарков было бы неправильно.

У нас арестованы две дачи – судебные исполнители их пытались продать, но не вышло. Когда бабушка приехала показать одну из дач в Домашанах потенциальному покупателю, то сказала ему:


«Ну, вы можаце купляць гэты дом, але ж вы разумееце, што я ў любым выпадку буду сюды ездзіць, бо тут мае дрэвы, мая зямля, мой дом”.

То есть человеку тогда предложили фактически купить дом вместе с бабушкой.

– Я бы с такой бабушкой купила бы. Расскажи про свое детство, ты сказала, что жила вместе с бабушкой.

– Мы жили отдельно, но очень часто виделись. Вообще Нину я называю бабулей, а не бабушкой. Есть еще бабушка, которая по папе, она классическая бабушка, которая любит готовить и т.п. А бабуля не про это, ей всегда было некогда. Одно время я на нее сильно обижалась, потому что мне не хватало личной заботы, ласки от нее. Но когда я выросла, то поняла, что я такой же человек – не очень люблю всякие сюси-пуси, больше сама по себе, а эмоции проявляю сдержанно. Но я помню моменты, когда она могла просто зайти в мою комнату и поцеловать в голову или обнять, а потом молча уйти. Сейчас я понимаю, что она так проявляла свои чувства.

В детстве мы с ней и моим младшим братом ездили на дачу на все лето. Помню, я радовалась, когда соседка накормила нас макаронами с сыром, потому что бабуля за здоровое питание, кормила нас кашами и тем, что она выращивала.

Каждый вечер у нас был костер, на котором мы жарили сало – бабуля сама его солит – и пели песни. Я помню, моя любимая песня была: «Цок-цок-цок-цок вершники на конях» (поет). Это было очень круто – вот так сидеть далеко от города, вокруг тебя глушь, над тобой – огромное небо со звездами.

Мы с братом очень разные, а с бабулей очень похожи и она ко мне всегда как-то по-другому относилась. Если вы посмотрите на ее фото в молодости и на мое сейчас – одно лицо.

Нас воспитали очень свободными. Я обычно говорю все в лоб, хоть и страдаю иногда от этого. Ценность демократии и прав человека для меня была нормой с самого детства. Я росла в либеральном, интеллигентном окружении, где нет дискриминации, люди уважают друг друга, а плохие люди отсеиваются сами по себе. Я думаю, это заслуга моей бабули в том числе. С самого детства мы ходили с ней на митинги – 2006-й, 2010-й год. У нас дома всегда были БЧБ-флаги и очень много книг, в том числе беларуской литературы – стеллажи на всю стену – большую их часть я прочитала. И беларуские книги – это было единственное, на что мне бабуля давала деньги.

– А как бабуля прививала тебе и брату либеральные ценности в детстве, как она об этом тебе рассказывала?

– Брат не в оппозиции, ему все равно на политику, а я совершенно другая получилась. Бабуля не читала мне лекций, она показывала своим примером, рассказывала про репрессии, которые для нее начались с 1986 года, когда ее уволили из Геологического института за ее политическую позицию. Да я все детство наблюдала ее борьбу и как ее притесняли. Ошибка полагать, что если ее сейчас не трогают, то так было всегда. Нет. Ее сажали на «сутки», давали штрафы. Я помню, как бабуля возвращалась домой в 6 утра, потому что ее забирали вечером, специально держали до часов 4 утра и отпускали, когда не ходит транспорт, чтобы пришлось идти домой пешком. Бабуля злилась, но уникальность ситуации в том, что она их не ненавидит, и у меня тоже нет ненависти к «ябатькам» - это люди, которые имеют право на свою позицию, все могут ошибаться. Бабуля тоже так считает. В советском союзе ведь было то же самое – люди писали огромное количество доносов на своих друзей и соседей. Соседние страны смогли это переосмыслить, а в Беларуси – нет, тут по-прежнему уважают советскую культуру.

Я думаю, что к пониманию, как правильно, люди должны приходить через коллективное переосмысление, в том числе ошибок прошлого — хоть мы конкретно в то время и не жили, но на нас это сейчас тоже влияет. Девочка-волонтер, которая ходила на марши пенсионеров раздавать чай и печенье, рассказывала, что эти бабушки и дедушки подходили к ней просить прощение (у меня мурашки сейчас пошли!). Они правда чувствуют, насколько виноваты.

– Расскажи про свой первый протест – что ты про него помнишь, сколько тебе было лет?

– Начнем с того, что я ходила в первую беларускамоўную группу в Минске, которую открыли в 314-м детском саду. До того, как мы уехали, мой сын ходил в ту же группу к той же воспитательнице, что была у меня. Даже в начале 2000-х это было очень либеральное пространство, которое организовала интеллигенция. Лет до пятнадцати я говорила дома только на беларуском языке. Потом была беларускамоўная гимназия. И пойти на митинг с бабулей для меня было чем-то нормальным. Мой папа был против, он более консервативный, поэтому бабуля брала меня тайком. Помню, как я радовалась, когда брала в руки БЧБ-флаг.

На митингах страшно мне никогда не было. Было ощущение силы. Очень жаль, что многие люди пережили эти ощущения только в 2020-м году.

У меня на животе татуировка «Пагоня». То есть символы, которые с самого детства для меня нормальные. И с самого детства я знала, что творят эти власти – это для меня никогда не было нормальным.

– Летом 2020-го ты была в Минске?

– Да, еще 8-го августа я отвезла своего сына с мамой за город, потому что понимала, что что-то будет – к этому все шло. Мы готовили медикаменты, бинты, у нас были рации, по которым мы еще до выборов прослушивали силовиков. А после 9 августа, когда не было интернета, это супер помогло – мы знали, где сколько людей, где кого задерживают, и могли отправлять туда медицинскую помощь.

– А бабушка не боялась за тебя? Ведь после 9-11 августа протесты перешли на совершенно новый уровень опасности.

– Нет, у нас такое воспитание, что мы не боимся. Страх появляется только тогда, когда ты понимаешь, что в чем-то виноват и что-то не так делаешь. А когда ты чувствуешь себя абсолютно правым и у тебя есть ответственность за других людей, ты понимаешь, что можешь что-то для них сделать, страха нет.

– Страха физической боли тоже нет? Что с тобой что-то сделают, например, будут пытать.

– Этот страх появляется, когда мы читаем истории других людей, что они вынесли. В 2017-м году я тоже сидела на «сутках» после Дня воли, меня тогда хорошо отлупили дубинкой. Когда это происходит с тобой, ты это воспринимаешь совсем по-другому. Да, тебе физически больно, но страха нет. Страх – это когда ты боишься за своих близких, что с ними что-то случится. Страх – это когда ты понимаешь, насколько плохо тебе будет после того, как ты упустишь возможность кому-то помочь. Поэтому во время протестов я с рюкзаком медикаментов ездила на велосипеде каждый день. И я считаю, что сделала все, что могла, поэтому мне ни капли не стыдно.

– Бабушка тобой гордится?

– Очень.

– Ты плакала прошлым летом?

– Нет. Ни разу. Я начала плакать, когда уехала из Беларуси, потому что поняла, что мою жизнь сломали, мою привычную жизнь с моими традициями, привычными маршрутами и людьми. И в один момент я оказалась в какой-то пустоте. Но вообще стрессанула я только в самом начале, потому что не знала, что делать дальше. А потом собралась и начала делать работу. И за этот год мне ни разу не было одиноко.

– А когда ты уехала?

– 14 ноября 2020 года. За неделю до этого у меня был обыск, потом неделю я пряталась в селе. Это была офигительная история. В одном кармане трусы, которые я купила в сельском магазине, в другом – зубная щетка. Я тогда впервые в жизни так бомжевала – ребенок был с мамой, я не могла его тягать с собой. Но такие стрессовые ситуации нужно, чтобы были у каждого человека. Когда ты просто делаешь, что нужно и не думаешь, что мне за это будет. Да какая разница, что будет, ведь если ты это не сделаешь, то будешь очень долго жалеть. Это как про предательство: тебя кто-то попросит о помощи, ты скажешь «нет», а он погибнет. Ты просто не имеешь на это права.

Я до последнего не хотела уезжать, меня заставили. За 20 минут до обыска мне позвонил друг, с которым мы договорились встретиться на площади Победы, и сказал, что уже подъезжает, давай, мол, и ты уже выезжай, встретимся пораньше. И я поехала. Вскоре мне позвонила соседка и сказала: твоя бабушка кричит, дома какой-то пипец происходит, к ней, наверное, с обыском пришли. Но потом она позвонила опять и сказала, что пришли, похоже не к бабушке, а ко мне. Эту же версию потом по телефону подтвердила мама. Силовики искали в квартире оружие, наркотики и взрывчатые вещества. В этот момент я ехала в «сотке» по проспекту Независимости как раз мимо КГБ. Рядом со мной сидел какой-то незнакомый мужик. Я помню, как после разговора с мамой начала доставать симку, а мужик сказал: в таком случае телефон тоже надо поменять. Дальше мы ехали молча. Я поняла, что дальше что-то будет, эта неизвестность пугала.

За это время я поняла о себе важную вещь: в таких стрессовых ситуациях я максимально собранная, у меня нет особых эмоций. Но потом, когда все заканчивается и ты приезжаешь домой, тебя накрывает – ты не можешь есть, плохо спишь. За время событий после выборов я похудела, наверное, килограммов на семь, потому что не было времени поесть. Где-то полгода после выборов я не могла слушать музыку, смотреть фильмы и читать книги.

– Как бабушка воспитывала тебя в нравственном смысле? Как реагировала на твои татуировки или решение выйти замуж в 18 лет, например? Она была против?

– Нет, у нас не такая семья. Есть такая фраза: «Если ты не хочешь, чтобы тебя воспитывали родители, воспитывай их сама». Я ужасный ребенок, у которого свое мнение на все. И я как считала делать правильным, так всегда и делала – это что-то врожденное. Но даже если мы ссорились с бабулей и она на меня злилась, остыв, она потом приходила ко мне, с яблоками. Наверное, поэтому она ко мне относится не так, как к брату. И такие дети, как я, они, конечно, сложные, но когда вырастаешь, потом понимаешь, как легко тебе с этим жить. Одно дело, когда ты не справляешься со своим характером, другое – когда ты понимаешь себя. Нужно потакать своим маленьким демонам, я считаю. Лет в 16 мне захотелось лизнуть водосток на улице, и язык примерз, потом отдирали. Сейчас я намного более уравновешенная, обдумываю, что хочу сделать.

– Я вынуждена задать тебе один из вопросов, которые беларусы отнесли к категории новых бестактных. Как ты думаешь, почему твою бабушку не задерживали?

– Меня больше бесит не этот вопрос, а утверждение, что Лукашенко гарантировал то, что ее не задержат. Как его личная охрана. Это отвратительно. У нее забирают половину пенсии уже много лет. Человек не может себе позволить купить кусок мяса. Максимум, что она себе позволяет – зефир или шоколад, потому что она очень любит сладкое.

Над бабулей много лет издевались, она сидела на «сутках», у нее ломали и забирали флаги, у нас из дома забирали технику, у нее арестовали две дачи, а сейчас ее как будто охраняют от задержания, хотя охранять не от чего – никакого задержания и быть не должно. То, что ее не задерживают – это нормально.

После ампутации пальца бабушке стало очень больно шить. И дальше все флаги для бабушки шила я, то есть все флаги, которые у нее в последнее время забирали, – это были мои флаги. Я очень злилась, а она просила: «Сшый сцяжок, калі ласачка…». И я, блин, шила эти флаги, а их каждый день забирали.

Возможно, ее еще не задерживают из-за проблем со здоровьем, которые у нее усугубились с возрастом после давней травмы во время аварии. Возможно, они боятся, что она где-то там у них умрет или достанет их потом жалобами, если ей станет плохо, потому что было уже такое, что она на суде сознание теряла.

– Она всегда была такой бесстрашной?

– Она начала говорить на беларуском языке в 40 лет. Для нее очень важна беларуская культура, самасвядомасць. А насчет страха – люди боятся, только когда они делают что-то, за что их могут наказать. Я не боюсь, потому что я ни разу не нарушила закон, хотя на меня сейчас заведена уголовка.

– Ты любишь Минск?

– У меня сейчас есть мой Минск, который я оставила у себя в памяти. Я понимаю, что за год там могли уже что-то новое построить или снести. Мой Минск – это где много классной движухи, где удивительные люди умудрялись что-то делать даже в таких тяжелых условиях. Есть советский Минск, который видят туристы, а мы его видим совсем по-другому. Для меня Минск – это что-то очень яркое в советской оболочке.

Мне очень хочется домой и очень больно от того, что я не могу туда поехать и что люди, которые там, вынуждены жить во всем этом пиз*еце, а ты не можешь ничего сделать.

Писательница Нарине Абгарян написала, что двери каждого города закрываются от нас на замки, как только мы оттуда уезжаем, и этот город уже живет без нас, а нам очень хочется надеяться, что, когда мы приедем, там все будет так же. Мне очень важно сохранить в памяти идеальную картинку Минска как города моего детства, места, которое всегда будет родным. И я боюсь, что вдруг, когда я туда приеду опять, он будет не таким прекрасным, как у меня в памяти.

– Твоя бабушка очень круто, стильно одевается, что довольно нетипично для женщин ее возраста в Беларуси. Почему так?

– Фишка в том, что она умеет хорошо шить. Она не покупает себе новую одежду, а переделывает ту, что есть, которая осталась еще от мамы и бабушки. У нее свой какой-то стиль. Она говорит часто, что все новое – это хорошо забытое старое. А стрижка наголо – она так бреется каждое лето, потому что ей так удобно.

Помогите нам выполнять нашу работу — говорить правду.

Поддержите нас на Patreon

и получите крутой мерч

Обсудите этот текст на Facebook

Подпишитесь на наши Instagram и Telegram!

Обложка: Ирина Араховская