Проект «Научное мнение», созданный исследователями из Национальной академии наук и беларуских вузов, выступившими против насилия и фальсификации выборов, взял интервью у популярного в России психолога-исследователя Янины Ледовой о том, почему силовики, Лукашенко и в принципе все остальные люди не испытывают чувства вины, когда совершают насилие и другое зло, и можно ли им помочь перейти на сторону добра. The Village Беларусь публикует самое важное из этого разговора.

Янина Ледовая

Психолог, специалист по работе мышления, научный сотрудник НИУ ВШЭ

— Мы все делаем зло, точнее те вещи, которые в определенной коммуникативной социальной ситуации какие-то людю могут посчитать чем-то злым или аморальным. Но мы это делаем с разной частотой, испытываем разные моральные переживания до, во время и после и совершаем зло разной интенсивности, с большим и меньшим числом последствий.

Еще от Фрейда мы знаем, что люди используют разные психологические защиты, чтобы чувствовать себя более или менее хорошими — отрицание, вытеснение, рационализация. Около 30 лет назад психолог Альберт Бандура ввел еще один слой таких защитных механизмов — механизмы отчуждения моральной ответственности — отключения себя и того, что ты делаешь от моральных императивов. Этот механизм схож с рационализацией. Ты делаешь что-то не очень хорошее и хорошо понимаешь это, но тебе очень нужно это сделать, а также нужно чувствовать себя при этом неплохим человеком. Для этого ты придумываешь себе разные объяснения, когнитивные истории, находишь альтернативные причины своих поступков, которые помогают тебе не потерять хорошее представление о себе, не мучаться чувством вины.

Всего есть 8 механизмов морального очуждения. Некоторые виды этих механизмов более аффективные, другие — более рациональные.

Моральное оправдание. Когда человек понимает, что совершает нехороший поступок, но оправдывает его благой высшей целью, ради которой так поступает.

 — Мы вынуждены будем применить оружие, для того чтобы защитить граждан, защитить правопорядок, защитить простых людей, тех детей, которые растут, чтобы они не видели вот этой вакханалии. Не дадим им разрушить страну, — Николай Карпенков, экс-глава ГУБОПиК.

 — Когда осуществляется практически наглая интервенция, как я ее называю, извне, и она подогревается изнутри, и руководится извне, вы знаете, там иногда не до законов. Надо принять жесткие меры, чтобы остановить всякую дрянь, которая на это претендует, — Александр Лукашенко.

Эвфемистический язык или ярлык. Это один из самых когнитивно сложных механизмов: когда ты делаешь одно, а потом очень красиво называешь это по-другому.

 — Омоновцы спасли страну и сорвали блицкриг, — Александр Лукашенко на провластном «Женском форуме».

 — Ты задал вопрос, а получил кто-то на Окрестина или нет. Да-да, а почему все повесили на ОМОН? А потому что ОМОН спас нас, как сейчас мы уже все видим, от блицкрига, — Лукашенко в интервью российским журналистам.

Выгодное сравнение. Человек думает так: «вообще-то люди так часто ошибаются в понимании самих себя, что если я немножко преувеличил свои достижения, то не так уж сильно нарушил этические нормы. Все ошибаются, искажая рассказы о себе других. А я всего чуть-чуть, маленький фактик. Великая революция потребовала в свое время куда больших жертв».

Например: маленькими, незначительными жертвами в виде маленьких непонятных людей я спасаю мощь и независимость своего государства. Мы могли бы и из пулеметов пострелять, но применили всего лишь водометы. Чуть-чуть попытали людей, но не так уж много в конце концов. И вообще не попытали даже. Вон, посмотрите, что в Киргизии.

и  — смещение ответственности и рассеивание ответственности. Это довольно близкие механизмы. Смещение ответственности — это когда есть какая-то вышестоящая фигура, которой ты приписываешь приказ что-то исполнить: «я просто выполнял приказ», «я не был палачом и гестаповцем, а был солдатом в военной структуре, начальники давали мне приказ, а я его просто выполнял, поскольку давал присягу.

Рассеивание ответственности звучит так: «Если все вокруг уходят от налогов, то неужели мы как дураки будем платить белую зарплату?». Такая круговая порука играет важную роль и в насильственных действиях. Ты делаешь то же самое, что остальные, а если будешь из этого выбиваться, то можешь пострадать сам. И ты делаешь плохое из-за того, что все вокруг делают плохое — в этом нет твоей личной ответственности. Как меня одного можно обвинить в каком-то формально плохом поступке, если все люди, которые для меня важны, делают то же самое?

Игнорирование или искажение последствий.

Это тоже довольно интеллектуальный механизм. Например: этот вред даже полезен, бьет значит любит. ОМОН бьет людей не потому что он их ненавидит, это он о них так заботится, создает для них более безопасную жизнь в дальнейшем. Люди выходят на улицы, потому что не понимаю, что сами себе вредят, а мы им добра желаем и сейчас расскажем при помощи наших дубинок, что для них добро.

Это очень хитрый механизм, поход на эвфемистический язык, требует держать в голове две реальности, уметь перемещаться между ними и удачно манипулировать когнитивными схемами.

Дегуманизация и  Атрибуция вины жертве. Оба эти механизма ослабляют вину в случае жестокого поведения, физического насилия по отношению к другому человеку. В процессе дегуманизации человек говорит себе: с ннекоторыми людьми нужно обходится без церемоний, потому что у них вообще нет чувств, которые мы можем задеть. Их не за что считать людьми. Или можно уподоблять человека, над которым совершается насилие, не человеку, а, например, животному, слишком иному (они какие-то низшие существа).

 — Проколотые наркотиками, прокуренные и пропитые сотни человек ринулись в эти районы. Что надо было делать милиции? — Александр Лукашенко.

 — Я видел все выборы, все протестные массы, которые были, и 2001-го, и 2006-го, и 2010-го и 2015-го года. Таких аморальных, циничных лиц, которые участвуют в этом движении, я никогда не встрчал, — Николай Карпенков, экс-глава ГУБОПиК.

 — Основа всех этих так называемых протестующих — люди с криминальным прошлым и сегодня безработные, — Лукашенко.

Атрибуция вины жертве или «виктимблейминг». Это когда «она сама надела короткую юбку и шла в 12 часов ночи по району. Причем тут я? Она меня спровоцировала».

 — Позвонила Карааеву, попросилась на прием. В целом, просьба была одна: пожалуйста, передайте президенту, что я хочу уехать из Беларуси — будет беда. Более того, я отдал распоряжение нашему посольству в Литве, чтобы помогли ей во всем, — Лукашенко.

На российской выборке видно, что именно этот механизм очень распространен. Человеку, выросшему в нашей культуре, очень легко обвинять того, против кого уже и так совершается какое-то преступление. И очень легко это делать, когда делаешь разделение по линии «мы» и «они». К «они» очень легко применять жестокие несправедливые вещи под эгидой защиты «своих». Я и мои — это гораздо большая ценность, поэтому я могу легко совергить что-то несправедливое по отношению к «этим». Все международные исследования показывают, что восьмой механизм чаще включается у мужчин, чем у женщин. Возможно, это связано с тем, что женщины просто в принципе реже совершают поступки, порицаемые обществом, чтобы соответствовать гендерным ожиданиям.

Мне запомнилась ремарка одного эксперта, бывшего следователя в фильме Пивоварова, где он просто описал среднестатистическую биографическую историю людей, которые попадают в силовые структуры, особенно в подразделения типа ОМОНа.

 — Изначально набирают из людей, которые практически не имеют жизненного опыта. Тебе 18-19 лет и тебе говорят: теперь ты будешь жить в казарме, тебя устраивает? А парень этот приехал из глухой деревни, конечно его устраивает. Тебя будут кормить, у тебя всегда будет какая-то спецодежда, стабильная зарплата. И за это тебе надо будет участвовать в мероприятиях чаще всего охранительного характера, но иногда нужно будет применять насилие в отношении врагов нашей родины, — Алексей Федяров, экс-следователь.

То есть это очень молодые люди, оторванные от семьи, из деревни — и тут им предоставляют такой социальный лифт, перевозя их в город. И вот они попадают в структуру с жесткой иерархией, физическим насилием, в среде, где насилие считается нормальным. Чтобы адаптироваться, эти молодые люди очень быстро воспринимают требования и ценности новой среды. И когда их потом используют для насилия в отношении общества, это уже не вызывает больших вопросов.

Мне кажется, перейти на сторону добра тем из них, которые уже почувствовали дискомфорт от своих поступков, могла бы психологическая поддержка и сопровождение.


Обложка: Sergei Gapon/AFP/Getty


Обсудите этот текст на Facebook