Сегодня в суде житель площади Перемен, политзаключенный Степан Латыпов произнес свое последнее слово. «Вясна» приводит его полностью. Приговор Латыпову огласят 16 августа, в понедельник. Вчера прокурор запросил для него 8,5 лет колонии.

Первую часть своего последнего слова Степан Латыпов произнес на беларуском языке:

«Мяне завуць Сцяпан Латыпаў. Гэта спалучэнне славянскага імя і татарскага прозвішча — вельмі сімвалічна адлюстроўвае маё паходжанне. Латыпаў паходзіць ад арабскага слова «Латыф» — яго значэнне вельмі складана перакласці на рускую. Гэта і спакойны, і добры, і адначасова пяшчотны, мабыць мой далёкі продак па мужчынскай лініі запомніўся менавіта гэтымі якасцямі.

Прыкметна тое, што по-беларуску маё прозвішча можна перакласці адным словам — лагодны. Людзі ў масках падчас шматгадзінных допытаў у ГУБАЗіКу не аднойчы клікалі Сцепанідай, спахваля падкрэсліваючы такім брыдкім чынам мой незайздросны лёс за кратамі. Не разумеючы, што гэтае імя для мяне сымбаль трываласці, нязломнай волі і кахання.

Мой прадзед Іосіф Палякоў сустрэў Кастрычніцкую рэвалюцыю 1917 года на маленькім хутары на ўскрайку Гуляй — поля, заснаванага грэкамі, пад якім за апошняе стагоддзе міналі расійскі, украінскі, палтаўскі і прыднястроўскія сцягі. Сям’я тулілася у занядбанай панам мазанцы. З каштоўнага Іосіф меў шэсць дзяцей, біблію і жонку — першую прыгажуню. Атрымаўшы па ленінскім дыкрэце надзел на дзіва неўрадлівай зямлі, Іосіф два гады запар запрашаў залатароў зліваць жыжу з гарадскіх прыбіральняў, мусіў трываць неверагодны смурод і здекі суседзяў. Але ж у першае жніво перакрыла ўсе выдаткі, казалі такога аўса, падобнага да <нрзбрлв> не бачылі ні дагэтуль, ні пасля. Неўзабаве ў 21-м годзе быў абвешчаны НЭП, дазволіўшы ўкласці грошы ў сродкі вытворчасці, коней, рыштунак, бонды для віна. Цяжкая праца ўсёй сям’і ад малага да вялікага нарэшце дала нейкі плён, апроч крывавых мазалеў. У хаце пачалі з’яўляцца нацельная вопратка, смачная ежа, машынка «Зінгер», карова і гонар Іосіфа. Чорная налакаваная ла (ва)ндора <нрзбрлв> за парай шыкоўных вараных рысакоў, на якой прадзед з жонкай кожную нядзелю годна і павольна ездзілі ў закупы. Іосіф звычайна не кранаў лейцы, расцягваючы хвіліны, калі можна ўдыхаць вольнае паветра стэпаў, пазіраць на неверогодна маляўнічыя краявіды Днястра, які нясе свае шэрыя хвалі паміж крэйдавых сцен берагоў, якія цалкам схавалі дываны квітнеючай шыпшыны ды кізілу.

Ён упітваў гэтую асалоду гонару і годнасці, здзейсніўшы простую мару селяніна разам са сваім галоўным скарбам — каханай паловай, маці яго дзяцей, самай прыгожай, самай працавітай, самай годнай жанчынай, багіняй страў, сваёй жонкай. Але шчасця цягнулася нядоўга. Спачатку спынілі НЭП, потым абвесцілі калектывізацыю, усё заробленае цяжкай працай пад спякотным паўднёвым сонцам Іосіф з сынамі занеслі ў калгас, працуючы далей на калісьці ўласнай зямлі за працэнты. Прадзед не скардзіўся: араў, касіў, малаціў. Па-гаспадарску, якслед. Толькі цяжка ўздыхаў, калі ўжо на брудным падрапаным ландоры занядбаных конях завітваў паўп’яны старшыня з каханкай-бухгалтаркай, каб налічыць «палкі» за зробленую працу. Але і гэта не ўратавала. У 1937 годзе прадзеда кінулі за краты, абвесціўшы ворагам народа з нагоды, што падчас грамадзянскай вайны ён вазіў раненых на ўласным возе з уласнымі конямі, па непасрэдным загадзе чырвонага камандзіра Рыгора Катоўскага, якого ворагам народа абвесціў персанальна бацька ўсіх народаў крыху раней. Суд быў хуткім, прысуд жорсткім. Далі 10 год без права ліставання. Да 1947 года яму слалі перадачкі з ежай і цёплыя рэчы. І падчас галадамору, і падчас вайны, і пасляваенную гарэчу. Усе гэтыя пасылкі па 20 кіло кожныя паўгады збірала, абмяжоўваючы сябе ва ўсім без журбы, самотна цягнучы гаспадарку і ўдзень выконваючы замовы па вышыўцы на цудам захаваным «Зінгеры», уначы часам до золку.

У 1948 стала зразумела, што не стала Іосіфа. У 1953 справу накіравалі на перагляд, прадзеда рэабілітавалі, і выяснілася, што ён пахаваны ў 1938 годзе. Ён захварэў на сухоты і памёр на Калыме. Ён так і не атрымаў ніводнай пасылкі. Прабабку крысцілі Сцепанідай, але муж заўсёды пяшчотна клікаў Сцешай. Яна памерла ў 1962 годзе, так і не навучыўшыся чытаць. «Навошта мне?» — казала яна, — «Малітваслоў я ведаю і гэтак, а з каханым перепіска не забаронена».

Часам падаецца, што гісторыя аб тым, якой цудоўнай і яскравай, справядлівай і вольнай часцінай быў савецкі саюз, распавядаюць дзеці і ўнукі тых прадольных, карпусных, аператыўнікаў, канваіраў і вартаўнікоў, якім бацькі прыносілі на вячэру або да свята турботна перасыпаныя кукурузнай мукой кольца сушанай у печы каўбасы, кавалкі кумпякоў, мядовы бурштын курагі, каляровы жвір паўдневай квасолі ды маленькі з жаночую далонь мех, упрыгожаны вышытым старачынным крыжом, сапраўдным скарбам таго часу за белым цукрам. Наўрад ці яны думалі аб самотнай жанчыне з рысамі мінулай прыгажосці на стомленым твары, што з немоўным гасцінцам праз сумёты, з цяжкай скрыняй за плячыма крок за крокам несла на пошту свае каханне, пяшчоту і надзею».

Дальше Латыпов продолжил на русском языке:

«Я бы хотел, Высокий суд, чтобы вынося свой приговор, вы понимали, что приговор выносится не мне одному, но и многим людям, чья вина заключается лишь в том, что они меня любят».

Про деда

«Меня зовут Степан Латыпов. Я родился 11 апреля 1980 года. Во втором роддоме города Кишинева по улице Московской. Отец специально нашел красный Москвич 412, чтобы забрать нас с мамой из роддома. Вот такой романтик. В тот день в далеких беларуских Горках праздновал рождение внука Анвара Латыпов — почетный член татарской диаспоры в Беларуси, профессор Горецкой сельскохозяйственной академии, ученый и преподаватель.

Я знал, что дед меня очень сильно любил и с раннего детства ненавязчиво формировал целую систему мировоззрения, вкладывая все силы и весь профессионализм. В 8 лет я называл сорняки на даче по латыни, знал ботанику и физиологию растений, вполне достаточную для первого курса геофака…

Дедушка передавал не знания, а систему подхода к получению, включая умение видеть, запоминать, пользоваться справочниками, поддерживать связи с профессионалами своего дела и готовностью делиться своими знаниями с ними. Теперь я осознаю, что не реализовал заложенный потенциал даже на сотую его воли. Я был не единственным учеником Анвара Латыпова.

Анализируя прослушку моего телефона, Высокий суд, подробно изучал мои сексуальные предпочтения, размер генеративного органа и таинство падения либидо. И продолжал участвовать, закончивши фразой: «Ни ума, ни силы». 75 центнеров гектара — средняя урожайность пшеницы за 10 лет. В урожайный год она составляла 62 процента, а урожайность 111 центнеров. Это не максимальный, а именно средний показатель. Максимальный — 160 центнеров гектара. Был подтвержден одним из немецких сортов».

Судья Александр Волк попросил говорить по существу.

«Немецкий ученый утверждает, что генетический потенциал пшеницы составляет 250 центнера. Этот ученый — ученик моего деда. Когда-то жил в Минске возле Киевского сквера. Мы могли быть с ним соседями, но он очень любит своих детей и желает для них лучшего будущего. В его концепцию счастливого отцовства не входит сын и дочь, залитые перцовым газом за их гражданскую позицию и выражение собственного мнения. Независимо от того, какими высокими мотивами, руководствуются люди с дубинками и баллончиками. Я хочу, чтобы вынося приговор, Высокий суд, в полной мере осознавал, сколько умных людей, создающих игры, в которые играют сотни людей, программное обеспечение автомобилей, новые сорта пшеницы, автомобили и изучающих новые методики для лечения рака. Сколько умных и любящих людей ждут этого приговора, чтобы принять решение оставаться в Беларуси или отдать все свои силы, знания и талант на процветание другой страны».

О доме

«Меня зовут Степан Латыпов. Я живу в 1 * * квартире дом № * Сморговского тракта. Для меня это самое лучшее место на земле. Это моя Родина. Это место моей силы. Это моя мечта, которую я осуществил. Мечта о доме, где можно жить, собраться со своими соседями, где можно, как у нас завелось в деревне еще в далеких 80-х в Советском Союзе, спокойно зайти на ужин к соседу без предупреждения, только потому что ты хочешь есть и не успел приготовить. Где все конфликты разрешаются вместе, мирно, без всякой агрессии. Я был счастлив жить в этом месте. Я был наполнен счастьем, радостью и меня это бодрило и иногда даже приносило какую-то эйфорию. Но счастье длилось недолго».

О задержании и избиении

«15 сентября 2020 года люди в масках занесли меня в микроавтобус. Затянули руки за спиной, надели на голову мусорный пакет и увезли… На Парк дружбы народов. По пути дважды пересаживали из автобуса в автобус. Но это был мой район, и я знаю там каждый поворот. Потом они избивали меня. Включили радио на всю громкость и начали меня бить. Никогда в жизни мне не было так страшно. Люди в масках били руками, ногами, дубинками. Все вместе и по одному. Выкручивали руки, ноги за спиной, ласточкой, избивали кулаками и ладонями по ушам так, что в голове словно взрывалась граната. Били дубинкой по ягодицам, били так, чтобы синяки не оставались. Но опираться я не мог еще три недели. Недавно услышал такой термин «межмышечная гематома». Возможно, это была она. Я кричал, задыхаясь в черном пакете, а они смеялись. Говорили: «учим алфавит, теперь спрашиваем букву "Аааа" и начнем учить"Б"». Говорили: «Не кричи, твоя Тихоновская не услышит», но я продолжал кричать. Я кричал и думал, очень хорошо, что взяли меня, мало кто из соседей в Беларуси выдержит это.

Когда было особенно больно, я вспоминал слова матери, она учила меня говорить себе: «Я маленький-маленький ежик, мне совсем не больно». И это в какое-то мгновение помогало мне. Но они [силовики] очень опытные, меня постоянно называли по имени, и у меня не получалось отключаться никак».

О давлении

«Потом был обыск и были допросы в Следственном комитете. Если бы не пробежка с соседями в тот день, я бы согласился со всеми обвинениями людей в масках в тот день: в массовых беспорядках, химической атаке и вообще в чем угодно. Ни одного синяка на мне не было, даже пластиковые стяжки не оставили следов, только слух ужаса. И я начал бояться. Дико бояться, что люди в масках могут сделать еще что-то, что им придумается. Даже не для дела, а просто для развлечения, и никто их не остановит».

Об условиях содержания

«В газете прочитал, что в СИЗО меня 51 день держали в карцере, но это не так. Я 51 день просился в карцер. Каждую утреннюю и вечернюю проверку я спрашивал, за что меня держат в таких условиях, а они отводили глаза и говорили: „чисто по-человечески сочувствуем, но ничего не можем сделать“. Просили держаться. Благодаря их пониманию, за те маленькие поблажки, которые мне облегчили жизнь, я прошу прощения у сотрудников СИЗО, потому что знаю, что у них будут неприятности, за то, что я это говорю сейчас, а люди в масках снова прячутся. Я вспоминаю и с сочувствием отношусь к каждому, кто давал показания в ГУБОП».

О страхе за близких

«Ужас, который мне довелось испытать, оправдывает очень многое. Когда заканчивается страх за себя, начинается страх за близких. Человек в маске приходил после операции. Мне казалось, что он говорил несколько часов — это были только угрозы и оскорбления. Я знаю, что ничего не смогу с этим поделать и даже не могу до конца освободиться от страха, но в моих силах хотя бы попытаться не бояться».

О том как готовился к самоубийству

«Вынося приговор, Высокий суд, я хочу, чтобы вы имели представление о том, какими методами собираются доказательства и получаются признания. Меня зовут Степан Латыпов. 1 июня 2021 года в зале суда Советского района я прорезал себе горло шариковой ручкой. Этот факт подтвержден десятками свидетелей. Некоторые из них — мои друзья, родственники, сотрудники МВД, прокуратуры и суда. Об этом сообщили по государственному и негосударственному телеканалам. Существует не менее трех официальных документов по этому поводу с моей собственноручной подписью. Есть видеозапись, где я все подробно рассказываю, и даже АРМ-прослушка в камере, где я сам и лично и с одним с хихиканьем и громким матом повествуем данное обстоятельство <нрзбрчв>. Вся эта совокупность неопровержимых доказательств позволяет с легкостью отмахнуться от многозначительных < нрсбчв> советской детской энциклопедии… <нрзбрчв>

Осколком ручки нельзя порезать шею. Им даже лимон отрезать невозможно, это очевидно любому. Но следствию срочно нужна была картина спонтанного эмоционального поступка. Мне очень хотелось спать после наркоза. На третьи бессонные сутки, я был согласен на что угодно.

Готовиться к самоубийству я начал сразу после того допроса. На каждый допрос, на каждую встречу с адвокатом, я брал маленький кусочек фольги, подбирая форму и размер так, чтобы их не мог выявить конвой. Убийца-рецидивист за пакет кофе подробно рассказал о досмотре, а профессиональный вор-карманник научил прятать лезвие. Позже мне посоветовали обмотать металл кусочком пластыря, чтобы он не скользил по пальцам. Пластырь я попросту наклеил на папку с документами и написал на нем ручкой. Потом переклеил на куртку, это никого не смутило. Как никого не смутило и то, что всю первую половину заседания я плел кляп, который нужен был, чтобы уйти достойно, не скуля от боли.

Было больно. Безумно больно и страшно. Целью ставил перерезать хоть одну из сонных артерий. С левой стороны прорезать не удалось, но зато с правой, благодаря уклону влево, удалось разрезать… И почувствовал пальцами тепло. Даже удалось зацепить артерию, но от волнения я потянул дальше, вместо того, чтобы углубляться по трахее…

Потом дернул за ногу конвоир, я ударился головой и упал. Было больно, страшно и очень стыдно. Очень стыдно, потому что попытка вышла неудачной. И то, что есть много способов защитить своих близких и соседей, которых я в тот момент не увидел.

О судье

Хочется верить, что, вынося приговор Высокий суд будет руководствоваться логикой, здравым смыслом, жизненным опытом, знанием школьной программы. Понимая, что иногда следствие не в полной мере стремится увидеть истину.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, какой будет приговор, сколько на самом деле буду сидеть. Как показала практика, все не в руках судьи и даже не в моих, и не у каждого из нас. Но я хотел сказать одно: какой бы я не был, я такой какой я есть, и я всех вас очень люблю. И я не могу по-другому. Я буду вас защищать так, как могу… Я считаю, что это мой долг. И я считаю, что по-другому невозможно.

Высокий суд, я много говорю обо всем и обо всех, но не о себе, и о том, что жду для себя. Мне не так важно, что вы скажете, а как вы скажете. Я очень стараюсь увидеть у Вас не судью, а человека, гражданина, профессионала своего дела. Это поможет мне как раз таки не ненавидеть Вас и отнестись с пониманием, пониманием как к человеку, оказавшемуся, возможно, в непростой ситуации.

Спасибо, Высокий суд, у меня все».

Помогите нам выполнять нашу работу — говорить правду. Поддержите нас на Patreon

и получите крутой мерч