Марию Успенскую — вдову застреленного силовиками Андрея Зельцера — отправили в СИЗО на Володарке. Ее обвиняют в соучастии в убийстве сотрудника КГБ Дмитрия Федосюка по части 2 статьи 139 УК РБ. Закрытый суд начнется 31 мая.

«Наша Нива» поговорила с женщиной, которая несколько недель провела с ней в одной камере с Марией Успенской.

— Маша очень меня поддерживала первое время. Сначала она показалась мне очень откровенным человеком.

Об истории с перестрелкой Маша не говорила. Это интересовало всех сокамерниц, но Маша отвечала, что находится под подпиской, поэтому не может ничего рассказать. Надеялась, что позже, через какое-то время, правда выйдет на свет, и все поймут, что все было совсем не так, как это показывали в СМИ.

Но она была очень расстроена. Маша рассказывала, что первые несколько месяцев просто совсем не могла воспринять все то, что с нею происходит. Когда я была с ней в камере, Маша принимала уже меньше лекарств, пыталась как-то «жить в моменте». Но у нее постоянно скакало настроение, она часто плакала.

Жалела о произошедшем, что ее жизнь так обернулась. Постоянно повторяла слова «как же он мог меня оставить?гор». Как я поняла, она говорила это в адрес Андрея Зельцера.

Андрея она упоминала добрыми словами. Говорила, что он был спортивным мужчиной, который очень ее любил и всегда поддерживал. По ее словам, с Андреем они никогда не ссорились. Вместе растили сына. Маша говорила, что Андрей даже присутствовал на родах, держал ее за руку в родильном зале.

Также Маша часто упоминала сына, очень за него переживала. Ей было больно, что не сможет увидеть, как сын растет. Малыша забрали родители Зельцера: у Машиной матери не было возможности.

Маша говорила, что родители Андрея очень строго воспитывали его, а теперь так же строго будут воспитывать их с Машей сына. Как я поняла, они не позволяли даже адвокату Маши поговорить с малышом. Из-за этого она очень переживала.

Свиданий Маше не разрешали. Письма ей доходили крайне редко: два-три в месяц.

В нашей камере сидела примерно половина политических, половина «обычных». Политические, как могли, поддерживали Машу, но некоторые, кого задерживали за наркотики или другую такую криминалку, бывали других политических взглядов. Такие иногда относились к Маше негативно, осуждали ее. Некоторые были в СИЗО очень давно, о всей ситуации с Зельцером знали только с государственного телевидения, возмущались: как Маша так могла, стоять там спокойно с каменным лицом, снимать видео?

Но на все вопросы про эту историю Маша отвечала: «У меня подписка, извините, когда-нибудь все обо всем узнают».

Мария знала, что за комментарии о деле Зельцера посадили много народу. Но трудно сказать, что она чувствовала насчет этого. Знаю только, что она очень переживала за каких-то своих знакомых, которые пропали. Кажется, их задержали — Маша пыталась их разыскать, но ничего не получилось.

Мария не сможет присутствовать на суде, там в качестве представителя будет ее мать. По крайней мере, так я поняла со слов Маши, когда она вернулась после встречи с адвокатом. По моему мнению, какие-то психологические проблемы у Маши действительно были. Ей постоянно требовались разговоры, надо было общаться с кем-то. Она всегда читала, очень много, но все равно была в курсе каждого разговора в камере, пыталась влезть в каждую беседу. Ей требовалось постоянное внимание. Она постоянно грызла губы.

Пока мы были в одной камере, Маша была очень настроена на то, что ее отправят на лечение, а не в колонию. Даже обрадовалась этому. Она говорила, что в Новинках адекватные люди, что все будет хорошо: мол, если ее отправят на лечение, то она сможет видеться с сыном.

Если честно, до личной встречи с Машей я представляла ее совсем другим человеком. Но я воспринимала ее как жертву обстоятельств-и теперь продолжаю считать так же. Маша-человек, которому требуется психологическая помощь, но я не считаю, что она в чем-то виновата. Как она могла не поддержать мужа? Да и в чем ее вина — в том, что просто снимала видео?

Помогите нам выполнять нашу работу — говорить правду. Поддержите нас на Patreon

и получите крутой мерч