Ольгу Горбунову, которая руководила теперь уже ликвидированной организацией «Радислава», задержали в ноябре 2021-го по обвинению в руководстве женскими маршами, а в мае этого года судили и приговорили к 3 годам «домашней химии». Она рассказала изданию «Новы час», что с ней произошло за 6 месяцев в СИЗО и как она себя чувствует.

«Я ни на секунду не забывала, кто я и где работала, пока была там. Я встречала много женщин, разных женщин, — и в ИВС, и в СИЗО. И тема домашнего насилия и вообще насилия в отношении женщин звучит там чуть ли не каждый день. Со мной сидела женщина, которая нанесла тяжкие телесные повреждения своему гражданскому мужу, не выдержав насилия, и она много рассказывала о том, сколько таких женщин сидит в Гомельской колонии. […]

Еще до того, как меня перевезли в СИЗО, я была в ИВС, и там я встретила свою клиентку из убежища. Не мне рассказывать, что с ней произошло. Все что я могу сказать — она снова подверглась очень жестокому насилию и выбрала опасный способ с этим справиться. Была задержана. Это очень горько. Я вспоминаю: камера, она заходит, я плачу, она плачет, и я понимаю, что последний раз мы виделись недели две назад в убежище, а теперь мы обе здесь — и обе преступники.

Абсурдность этой ситуации: я, человек, работавшая в убежище для женщин, пострадавших от домашнего насилия, и она, клиентка такого убежища, мы в тюрьме — каждая за свое преступление. Но мы с ней — люди, которые просто пытались спастись от насилия или делали что — то, чтобы насилия было меньше, всю жизнь старались выбирать правильные решения — и мы здесь. Как с нами это все могло произойти?

В заключении очень много страхов. Ты не знаешь, что тебя ждет, адвокат готовит к худшему, внутренне ты постоянно в прямом смысле прощаешься со своей жизнью: то, какая ты есть и какой была, перестает существовать, и ты прощаешься с собою.

Много объективных страхов. Например я во время заключения получила письмо с угрозами в адрес моей дочери, и вот эта невозможность контролировать свою жизнь и защитить своего ребенка подрывают тебя. Но кто-то всегда есть рядом, 24/7, ты никогда не бываешь там одна, и ты всегда можешь найти относительно безопасного человека, чтобы получить поддержку.

Сейчас я в пустом состоянии. Я не уверена, что у меня получилось сохраниться. Нет планов, нет чувств, нет желаний. Наверное, впервые со мной такая история. Я получила новую профессию, выйду на новую работу, буду уходить утром, возвращаться вечером, заботиться о дочери, ложиться спать — и это новый для меня опыт.

Я обязана устроиться на работу — по условиям ограничения свободы без направления, обязана находиться все остальное время дома, и я так и планирую поступать. Вернется ли у меня жизнь? Наверное, время покажет, но у меня такое ощущение, что, даже если не вернется, мне будет ок с этим. Я все равно не отматываю все назад, не отменю ничего, и я чувствую, что не могу от себя ничего требовать и чего-то ждать. Моя задача — это нести ответственность (я сейчас говорю и о законах этого времени в этой стране, и о дочери). Честно говоря, я так и не поняла, что меня во всем этом ранило больше: то, что было в СИЗО, или то, что было по другую сторону забора.

У меня много сложных и противоречивых мыслей о солидарности беларусок и беларусов. Я не разделяю всеобщего восхищения. Мне очень не хватило личной солидарности со мной там и после выхода из СИЗО. Это очень больно — когда самый близкий человек, в котором ты уверена как в себе и знаешь, что он не оставит тебя одну в беде, как бы отношения ни складывались, на самом деле просто исчезнет сразу же после твоего задержания, поверит в то, что его это не касается сейчас, и примет решение «двигаться дальше».

И ты чувствуешь себя виноватой, чувствуешь себя тяжестью для близких там, а когда выходишь, сталкиваешься с тем, что стало неудобной и здесь. Это очень ранит — когда другой человек пишет о тебе кому-то: «мне жаль, что ты с нею разговариваешь, это она не договорила, а не ты». В этот момент внутри рушится что-то очень базовое. Доверие к миру, что ли?

Или, например, если одно из агентств ООН не находит в себе смелости написать для суда характеристику на меня после 10 лет плодотворного сотрудничества, зная, что мне грозят годы колонии. «Ну, вы же все понимаете…»

Пришел ли хоть один чиновник на суд по ликвидации «Радиславы» и сказал ли: «Высокий суд, это какая-то ошибка, я работаю с ними почти 20 лет, какой экстремизм, они днями и ночами только и занимались, что оказанием помощи женщинам!»? Нет, на суде не было ни одного человека в защиту убежища — ни от МВД, ни от ООН, ни от Мингорисполкома. Это вот все примеры такой солидарности людей, которые будут вести серьезные разговоры на кухне и постить о важности поддержки в соцсетях, ровно до того момента, пока солидарность не наступит на их личные интересы — отношения, работу, продвижение по службе, иллюзию спокойствия и безопасности. Я вижу очень много таких людей сейчас.

Я очень благодарна другим людям, которые оставались рядом со мной в это темное для меня время — не давали никому забыть разными способами обо мне и «Радиславе», писали мне письма, характеристики для суда, поддерживали мою семью, ходили на похороны моего отца вместо меня. Это были не только мои подруги и знакомые, но и клиентки хранилища, незнакомые мне люди или даже люди, которым я принесла когда-то боль. Они находили в себе силы, находили время, не жалея, инвестировали в меня, боролись с собственным страхом, хотя и слышали только тишину в ответ. Я надеюсь, что этих других людей, больше, чем первых. Но время покажет.

Мне кажется, что то, с чем я вышла,  — это потеря себя. Не знаю, где я себя оставила и по какой причине. Просто какая-то апатия, и я себе позволила это чувствовать. Намного хуже было бы, если бы у меня не было апатии, а была бы моя безудержная энергия. А как со всем этим жить дальше, непонятно. И тогда я выбираю то, что во мне есть. Если оно со мною сейчас происходит — значит, так этому и быть.»,  — рассказала Ольга.

Помогите нам выполнять нашу работу — говорить правду. Поддержите нас на Patreon

и получите крутой мерч

Обложка: Дмитрий Дмитриев