В Беларуси запустили сайт «Одна из нас»: здесь собраны женские истории с протестных акций, которые закончились жесткими задержаниями и избиениями в РУВД и на Окрестина. The Village Беларусь приводит несколько историй.

Эта страница — капля в море тысяч историй женщин из августа, сентября, октября, ноября, декабря 2020. Двадцать рассказов показывают женский опыт жизни в послевыборной Беларуси с разных сторон — многогранным, искренним, трогательным. Женские марши стали переломной точкой в истории послевыборного движения. Но кроме активного участия в митингах, женщины были задействованы в волонтерских службах, поддерживали своих близких, стремились делать еще больше, боролись со своими страхами и тревогой. Жены, матери, сестры, дочери, подруги, коллеги, однокурсницы, соседки. В этих историях вы узнаете себя и своих близких — беларусок, чья жизнь навсегда изменилась после августа 2020.


«Почему ты так долго не отправляла SOS-сигнал?».

Любовь, 20 лет, студентка

12 ноября теперь считается черным днем в истории студенчества Беларуси.

Утром в этот день я проснулась, как обычно, и поехала по своим делам, не зная, что с 8:50 под дверями моей близкой подруги стояли люди с ордером на обыск. И только к 12:00 мне пришло SOS-сообщение с геолокацией, которая перемещалась по городу от ее дома прямо к зданию КГБ. Я сразу же поехала домой к подруге, но там, конечно, уже никого не было. С того дня с подругой мы не виделись уже почти 100 дней, это больше, чем когда-либо за прошедшие 5 лет.

Следующие 2-3 недели войдут в топ самых ужасных недель в моей жизни. Постоянная тревога, паника, слезы и непонимание. Мне было страшно оставаться одной. Я не знала, кому и что писать, потому что привыкла переписываться с подругой. При этом я считаю, что проявила верх самоорганизации: в первые же дни написала штук 10 открыток, сделала папку для фоток писем от всех знакомых, начала собирать скрины постов и новостей про подругу и продолжаю до сих пор. Так я сохраняю контроль над ситуацией и проявляю свою заботу к любимому человеку. Без этого я сама сошла бы с ума, и еще я знаю, что потом ей будет приятно увидеть все собранное для нее и о ней. К тому же мы когда-то договорились так делать.

На следующий день после задержания подруги мы пошли стучаться в двери КГБ с передачкой. Но была суббота, и никто ее у нас не принял. Я сдалась только в тот момент, когда на звонки в домофон совсем перестали отвечать. После того дня сделано уже очень много передачек, и это мой способ коммуникации с ней. Я люблю передавать памятные вещи, средства заботы о себе, классную канцелярку. А в письмах получаю реакцию на передачку.

Письма — отдельное счастье и боль. Мы привыкли переписываться в любое время дня и ночи сотнями голосовых, переучиться трудно, поэтому я выдаю письма по 15+ страниц. И каждый раз переживаю, что такой «том» ей не передадут. Какое-то время ответные письма не приходили совсем, и я уже опустила руки, а потом получила сразу пять за неделю. В переписке мы обсуждаем какие-то бытовые вещи, милые происшествия, а что-то важное живет внутри и ждет момента, когда она выйдет и можно будет спросить лично: «Было ли страшно?» и «Почему ты так долго не отправляла SOS-сигнал?».

Меня начали радовать совсем другие вещи, чем раньше. Сердечко в написании моего имени, песни на стихи подруги, инфоподдержка, рисунки в письмах. Через такое видишь своего человечка, по которому скучаешь. Я пытаюсь не думать о плохом. Пишу письма, делаю передачки, собираю новости и жду ее освобождения, представляя, как много всего нам нужно друг другу рассказать.


«Один силовик сказал, чтобы я уходил, с заботой, будто я его сестра»

Ирина, 25 лет, фармацевт

Помню, как вечером 9 августа успела дойти только до кинотеатра «Москва». Нам перегородили путь щитами. Я стояла перед оттеснявшими нас силовиками и кричала «милиция с народом». Моя любимая кричалка, я в нее очень верила. Я кричала это им в лица и плакала от переполняющих меня эмоций, а они двигались на нас. В какой-то момент силовики оказались так близко, что я могла рассмотреть их глаза. Там был взрослый мужчина, мне кажется, он все понимал и ему было стыдно. Я пыталась представить, о чем он думает. Мы даже успели с ним сыграть в гляделки. Я выиграла. Кто-то сразу отводил взгляд. Кто-то смеялся, шутил. Был один парень, который несколько раз сказал, чтобы я уходила оттуда. В приказном тоне, но с заботой, будто я его сестра, я почувствовала это.

Мы мирно сидели перед силовиками на асфальте, когда подъехал ОМОН. Они приказали нам встать и идти домой, толкали в спины. Рядом со мной шел парень, и я увидела, как омоновец замахивается и бьет его по спине дубинкой. Только сейчас я понимаю: мне очень повезло тогда не попасть в автозак. После этого военные еще несколько раз совершали добрые поступки в мой адрес. Казалось бы, я не сделала ничего противоправного, и это их работа, сохранять порядок. Но планка понижается, и вот мы уже радуемся обычным вещам — человеческому отношению и отсутствию агрессии.

У меня были и до сих пор есть эмоциональные качели: я все еще верю в милицию и военных, не во всех, но в некоторых. А потом смотрю на ужасные травмы у людей, да и сама уже столько раз убегала от них, от взрывов, и одергиваю себя, говорю не быть такой наивной и доброй.

Мне не хочется выглядеть той, которая оправдывает их. Я презираю тех, кто избивает и насилует, запугивает, дает ложные показания, закрывает глаза на беззаконие и беспредел. У меня, скорее, осталось что-то к тем, кто сливает нам информацию, бойкотирует преступные приказы, ведет себя по-человечески, хотя все они должны себя так вести. И все-таки мне хочется найти в них что-то хорошее.


«Матрасы не выдают, чтобы нас не покусали вши»

Саша, 23 года, продюсер

В ночь с 9 на 10 августа мы с соседкой дождались протоколов и сели выпить пива у себя во дворе. На нашем участке победил Лукашенко, ничего нового. Со двора мы слышали воодушевленные крики толп, с разных сторон, издалека, отовсюду. Мы не удержались и тоже двинули в центр. По дороге узнали, что на Стеле война, и вернулись домой.

Этой ночью я не могла уснуть и поехала в 2 часа ночи на велосипеде посмотреть, что происходит на «Риге», Комаровке, Бангалор. Когда на улицах уже почти никого не было, кроме автозаков, в какой-то момент в метрах 10 от меня остановилась колонна автобусов и оттуда выскочил ОМОН. Так быстро я никогда не удирала. Ехала, а параллельно со мной хватали и вязали парней. Бежали они с той же скоростью, как я ехала на велосипеде.

В те первые дни я никуда не ходила. Каждую ночь отсматривала чаты, открывала подъезд, оставляла средства первой помощи. Когда прочитала про пытки, проплакала всю ночь, а утром встала, села на велик и поехала на Комаровку, на ту первую акцию женщин в белом. Немного полегчало.

И вот девушки стали обниматься с ОМОНом. Я их не осуждала, но в целом вся эта резкая смена вайба, весь этот позитив меня сильно угнетал. Помню, пошла покупать продукты, чтобы отвезти пострадавшим в больницу. Прохожу мимо «Риги», слышу песни, смех, радостные возгласы и не понимаю, как можно радоваться, и чему, собственно, радоваться. Не то чтобы я их осуждала, нет. Просто мне было плохо. Хотя плохо было всем, разумеется. Но тогда я думала, что все вокруг не осознают ада, который с нами происходит. Так я долго не могла найти свое место в протесте.

А потом меня приняли и посадили на 12 суток.

На Окрестина было плохо. В тюрьме было все, что я ненавижу в этом мире, да еще и в концентрированном виде. Отношения власти и подчинения, унижение, дегуманизация, токсичная маскулинность. Каждый день — сюрприз. «Доброе утро, на…й!», — так начинался день. Думала даже поставить это на будильник на телефоне, когда выйду. Туалет с налипшим засохшим говном. За разговорами с сокамерницами отключалась от реальности, но только поворачивался ключ — и внутри все падало. Что на этот раз придумаете? Никогда ничего не говорят, непонятно, куда ведут, что будет дальше. Наши жизни нам не принадлежали, мы полностью в их власти, мы заложницы. Отколупала прутик из решетки, выпилила на столе «не дай ублюдкам себя доконать». Плакала и материлась. Хамила надзирателям, называла их террористами и одновременно дрожала от страха. Жаль, в лицо не плюнула — не хотела попасть в стакан. Невыносимая несправедливость и унижение, которого я никогда не приму.

Сидела я с потрясающими женщинами. Как может столько классных людей оказаться в одном месте, в одной маленькой камере? Все такие разные и такие крутые. С нами сидела ЛГБТ-активистка, ей подруга передала потрепанный детектив в мягкой обложке, и она читала нам его вслух. Было очень смешно. Она же проводила для нас группы поддержки: мы садились в круг и рассказывали о своих чувствах, плакали, обнимались, поддерживали подруга подругу. Мы ее называли нашей духовной лидеркой. Была журналистка, которая занимается стендапом. О самых обыкновенных вещах она рассказывала очень смешно. Была юристка, которая, когда у нас отобрали матрасы, выключили воду, подселили лишних людей и бездомную женщину, — первая стучала в двери и требовала соблюдения условий содержания и вызвать начальника ИВС. Записывала все нарушения, чтобы выйти и написать жалобу по каждому пункту. Еще она снисходительно признавала, что тюремная еда более-менее вкусная, как будто саму себя пыталась в этом убедить. Мы договорились выдать ей орден из рыбной котлеты за такую отвагу. Много разговаривали и смеялись, у нас была очень громкая камера. В такой компании все сложности были выносимы.

Первая передачка оказалась очень важной — так мы поняли, что наши родные знают, где мы. В день первой передачки журналистке ее не выдали, а она не сдержалась и надерзила надзирателю. Именно после этого они забрали у нас матрасы. Видимо, думали, что мы на нее разозлимся. Оказалось, это их прием, чтобы расколоть камеру. Они там вообще ничего не понимают. В ту ночь какой-то «добрый полицейский» в строжайшем секрете выдал нам матрасы, но предупредил, что если мы проговоримся об этом, нам не поздоровится. А еще обиделся, что мы не сказали ему «спасибо». Поскольку нас было больше, чем шконок, мы с журналисткой спали на полу, но зато на матрасах. Утром он матрасы забрал.

Самых веселых из нас забрали в Жодино, и мы остались вдвоем с 18-летней девочкой-студенткой. Нас забрали на одном марше, в одно РУВД, мы были в одной камере в ИВС и в ЦИП, а потом и в Барановичах. Как подружки. Она меланхоличная, как и я, и когда мы с ней остались одни в камере, очень ясно ощутили, как тяжело двум грустным людям в тюрьме и как тяжело, наверное, сидеть одной. Узнали, какая в камере может быть тяжелая густая тишина. Второй раз матрасы нам не выдали. Мы стучали в двери и требовали, а надзиратель сказал, что они на дезинфекции, чтобы нас, таких красивых, не покусали вши.

Потом нас перевели в ЦИП. В камере страшно воняло мочой, но не так, как обычно воняет от толчка, порывами и с определенных точек, а будто мочой были облиты стены. В ЦИПе камера была меньше, и мне показалось, что там можно сойти с ума. В этот день нас покормили один раз. Дальше было этапирование в Барановичи. Выставили лицом к стене, ну как всегда. С овчаркой по одной коридором загоняли в автозак и рассаживали в узкие камерки на троих. Было тяжело дышать. Сопровождающий сказал, что, если будем громко разговаривать, они применят физическую силу, а если попробуем сбежать — будут стрелять на поражение. Впервые выдали маски. Пока ехали, у меня было стойкое ощущение, что нас привезут в чисто поле и расстреляют. Оказалось, не только у меня.

В Барановичах из автозака до камеры нас проводили красиво: длинным коридором из сотрудников департамента исполнения наказания, у каждого пневмат за спиной и овчарка — все как надо. Я была в ярко-голубой толстовке с мордочкой котика на груди и чувствовала себя звездой. Досматривали женщины. Раздевались догола и приседали три раза. Выдали прокуренный матрас, постельное и ржавую кружку. Поселили 17 человек в одну камеру.

Все время до задержания ходила на акции, была на всех маршах. Больше я никуда не хожу и не пойду. Некоторые мои сокамерницы ходят, убегают от ментов и светошумовых. Я ими восхищаюсь, а еще удивляюсь, как мне совсем не стыдно признать, что я не хочу больше участвовать в протестах. Нет, не страшно. Просто очень больно. За все и всех. Всю сознательную жизнь я живу с необъяснимой болью, и сейчас она в зените. Я нашла свое место в протесте.

Вокруг все рушится, и я не хочу разрушить еще и себя. Я буду заниматься терапией, работать, перечислять деньги и переводить новости. Теперь я хочу сохранить себя, чтобы войти в новую Беларусь свободной, в том числе и от своей внутренней тюрьмы. Не дать ублюдкам себя доконать.


«Телевизор сломался в начале августа: отказался показывать вранье»

Татьяна, 42 года, дизайнер

Знаете, когда меня задерживали, я никак не могла понять: за что? Была суббота, конец сентября, удивительно теплая погода, много улыбающихся женщин. И сотни балаклав в противовес. Что я сделала? Да, я против существующего режима. И что? Это мое законное право, как и тысяч других беларусов. На мне был свитер, на котором написано «Менск-2020» и нарисована дубинка в крови. Им это не понравилось? Ну, простите… Значит, они прекрасно понимают, кто на самом деле преступник в нашей стране.

Нет, я не возмущалась и не сопротивлялась. Смысл? Было ужасно противно представлять, что меня хватают за руки, за ноги и так несут… Брр! Уж лучше самой. С гордо поднятой головой. Мне не было страшно. Все казалось каким-то сюрреализмом и, не поверите, новым любопытным приключением. Нет, ну правда! В автозаке я до этого ни разу не каталась. Зато сколько гордости! Ведь теперь я — настоящая беларуска.

Конечно, удобств внутри никаких, одни сплошные минусы: душная железяка, перегретая на солнце, узкие стаканы, жесткие сиденья, опять же, мрачные балаклавы… Да. Не повезло бедняжкам. Находиться в таком цветнике и ощущать на себе лишь презрительные взгляды… В принципе, мы их не трогали. Болтали между собой, рассуждали, что хорошо будет посидеть в такой приятной компании, среди умных начитанных людей. Они сами свои пять копеек вставили. Поучить нас решили. Типа, мы все просто зомбированы европейскими кукловодами. Потом не знали, как нас утихомирить. Ну а что? Мы не смогли удержаться и промолчать в ответ на такую глупость. Вполне вежливо объяснили, кто кем на самом деле зомбирован. Конституцию Беларуси им цитировали. Нужно же было их просветить, что в нашей стране есть законы. В общем, очередным балаклавам во Фрунзенском РУВД они сдавали нас с явным облегчением.

Новые, так и хочется сказать — «свеженькие», попытались давить на нас психологически, жестко кричали: «Молчать! Рассаживаться по одной! Не разговаривать!». Ну ладно. Мы молчали… Минуты две. Потом опрашивать стали. В актовом зале поставили пять столов и каждую по очереди подзывали на допрос. Мне достались грустный потертый жизнью милиционер и очередная балаклава. Начали они мне серьезные вопросы задавать: «За что вас задержали? Что вы там делали?». А я честно отвечала: «Понятия не имею, за что меня задержали. Я просто гуляла». Тут они рассмеялись. Оказывается, балаклавы тоже смеяться умеют. А они продолжили: «Да? Гуляла? Ну такого у нас еще точно не было. Такого нам еще не придумывали». Говорю: «Ничего я не придумала. И что тут странного? Вы не поверите, но нормальные люди часто гуляют. Нам это свойственно». Милиционер разозлился: «Дома надо сидеть! Телевизор смотреть!». Ну я ему объяснила, что мой телевизор сломался в начале августа, отказался вранье показывать. После этого балаклава куда-то тихо испарился, а дядька, потертый жизнью, лишь зачитывал мне вопросы по списку.

Держали нас в этом РУВД несколько часов, водили пальчики откатывать, на видео снимать. Все с сопровождением, максимум по двое, как настоящих преступников. Потом мы долго сидели просто так. Весело болтали с милиционерами, в какой-то момент даже стали требовать кофе. Добренький участковый, которому якобы самому многое не нравится в нынешнем режиме, искренне глядя в глаза, говорил, что нас всех отпустят. Соврал. Около 10 вечера за нами приехал очередной автозак. Да, в тот день я накаталась в них сполна. Нас загрузили туда битком и повезли на Окрестина.

Было страшно? Пожалуй, да. Как-то не готова я была к тому, что сидеть еще придется и в камере, к тому же неизвестно сколько суток. Но страх — это же не повод сдаваться. Да, опять душно в этом железном стакане, да, я стояла всю дорогу в позе «зю». И не я одна. Но мы все равно смеялись. Вспоминали, кого как задерживали. Сердечки пытались вырезать на двери ногтем.

А уж как мы радовались, когда нам сказали, что на Окрестина нет мест, и мы едем в Жодино. Представляете, какие поводы для радости у беларусов-2020? А все дело в том, что в жодинских судах обычно давали штрафы, а не сутки, и это означало, что от свободы нас отделяло всего-то пару ночей. Приехали мы туда около двух ночи. Встречал нас полноценный грозный конвой, поставили в каком-то грязном предбаннике и снова грозно кричали. А я в это время думала: «Да впустите уже в камеру поскорей. Спать хочется». Но нет.

Потом нас долго гоняли по разным кабинетам. Было, конечно, любопытно рассмотреть устройство тюрьмы изнутри. Охранники постоянно кричали: «Не оборачиваться! В глаза нам не смотреть!». Угрожали дубинкой. И чего они так боялись, что мы их увидим?

Часа в три нас наконец-то завели по камерам. И мы не легли, нет, мы рухнули на свои нары. Но так и не уснули, потому что было очень холодно. А в шесть утра нас уже разбудил лязг дверей. Пришел охранник и сказал, что в этот Марш сверху спустили план: задержать тысячи человек. И это значило, что нас выпустят в воскресенье ночью. Вы даже не представляете, как мы радовались, проснувшись в понедельник все еще в тюрьме! Да, вот такие радости у беларусов-2020.

А ближе к обеду нас начали судить. Мое заседание длилось очень долго. Минут десять. Все было как полагается в выездной «тройке»: маленькая каморка, где позапрошлой ночью нас заставляли раздеваться женщины-охранницы, судья, секретарь и охранник. У меня даже спросили, не нужен ли мне адвокат? Я чуть не ляпнула: «А какой в нем смысл?!», — но вовремя прикусила язык. Все-таки на свободу хотелось больше, чем в очередной раз напомнить суду, что их деяния попадают под статью УК РБ, и явно даже не под одну.

В итоге вышли мы на волю часа в два в понедельник. Нет, не вышли, и даже не выбежали. Мы летели навстречу заветным воротам, за которыми уже ждали родные и друзья. Нас встречали счастливыми улыбками с заметными вздохами облегчения. Да, в Беларуси-2020 главным счастьем было дождаться своих близких из тюрьмы хотя бы живыми.



Подпишитесь на наши Instagram и Telegram!


Текст: «Одна из нас»

Обложка: Lizavetabelyaeva_


Обсудите этот текст на Facebook