Андрей Кутило – беларуский режиссер-документалист. В прошлом году премьера его фильма «Стриптиз и война» должна была пройти в Минске на кинофестивале «Листапад». Но Минкульт подверг его цензуре, и кино про парня-стриптизера и его дедушку-военного в Беларуси не показали. Несколько месяцев спустя фильм стартанул в Германии, на известном кинофестивале goEast Film Festival и получил приз международной федерации кинокритиков. В этом году «стриптиз» все же прорвался в программу «Листапада», и уже 2 ноября его покажу на большом экране. Накануне премьеры The Village Беларусь спросил у Андрея, за что Минкульт сначала подверг его фильм цензуре, а потом помиловал, и зачем вообще он снял документальное кино про стриптизера и военного.

Текст: Ирина Горбач

Фото: Евгений Ерчак

— В прошлом году, по рекомендации Минкульта, твое кино «Стриптиз и война» сняли с «Листапада». В этом году его почему-то разрешили и покажут уже в субботу. Что у тебя происходит с Минкультом?

— Настоящих причин я, конечно, не знаю. В прошлом году отцензурировали ведь не только мой фильм, «Моя бабушка с Марса» Минкульт тоже испугал. Думаю, причина банальная — глупость отдельных чиновников. Возможно, повлияла личная позиция Дриги (Ирина Дрига до середины ноября 2018 года занимала должность первого заместителя министра культуры, также она возглавляла комиссию, которая отбирала фильмы для национального конкурса «Листапад» в 2018 году — The Village Беларусь). Думаю, что «бабушку» запретили только потому, что фильм снимался в Крыму, а «Стриптиз и война» — из-за того, что он о стриптизере и бывшем советском офицере. Но, боже мой! Я ведь не призываю к свержению «конституционного строя». Кроме того, искусство глобально не влияет на политическую ситуацию в современной Беларуси. Оно не создает оппозиционеров, хотя, будь это так, я был бы не против. В этом году чиновники в Минкульте сменились, вероятно, пришли адекватные люди и увидели, что никакого криминала в фильме нет. Это радует: Минкульт небезнадежен.

— Но действия Минкульта тебя разозлили?

По большому счету, я могу сказать спасибо Минкульту за то, что он запретил мой фильм. В прошлом году мы подавали его на «Листапад» смонтированным по-черновому. Благодаря тому, что фильм сняли, у нас появилась возможность его смонтировать хорошо, выпустить 2019 годом, стартануть с премьерой на кинофестивале goEast Film Festival в Германии и получить приз от международной федерации кинокритиков FIPRESCI, а потом показать фильм в Северной Америке на топовом фестивале Hot Docs (Торонто). То есть от цензуры Минкульта я только выиграл.

В прошлогодней ситуации меня расстроили не действия Минкульта — они как раз повели себя ожидаемо, — а реакция наших режиссеров — большинство не проявили никакой солидарности — даже в личной беседе. Так называемые коллеги могли бы отреагировать, но предпочли остаться молчаливыми наблюдателями. Хотя я зла на них не держу. Многим этот поступок простителен в силу их молодости — они просто не успели сориентироваться и правильно отреагировать. Другие находятся в оковах государственного финансирования, их фильмы снимались по заказу Минкульта, они зависят от продюсеров и не могут принимать самостоятельные решения.

В знак протеста против цензуры Минкульта в прошлом году свои фильмы сняли с конкурса только Кирилл Галицкий и Светлана Козловская («Пляж/Лес/Тамбур») и Ева-Катерина Махова и Денис Путиков («Перезимовать»). И это прекрасно! Они, как и я, ничего не потеряли, а скорее выиграли — благодаря усилию организаторов фестиваля и адекватности чиновников в этом году их кино покажут и, наверняка, оно вызовут больший интерес. Во всяком случае «Стриптиз и война» точно выиграл — в этом году у нас был sold out и пришлось поменять зал на более вместительный, хотя в обычной ситуации на документальное кино может прийти и десять человек.

— Боишься фейла? Если половина зала встанет и выйдет с кинопоказа, тебя это травмирует?

— Уже нет. Если бы это случилось на одном из моих первых фильмов — да, я бы расстроился. Но поскольку я снимаю кино и езжу по фестивалям лет десять, реакция зрителей меня уже особо не задевает. Например, когда показывали мой фильм «Сумма» на кинофестивале в Загребе, из 200 человек, присутствовавших в зале, вышло человек 10. Но 190 ведь осталось. И это нормально. Невозможно, чтобы фильм вступил в связь со всем залом, ведь мы все такие разные. Если бы никто не вышел, то я бы подумал, что кто-то хотел уйти, но решил перетерпеть, потому что неудобно или «я же деньги заплатил». Со «Стриптиз и война», кстати, пока никто не вышел ни в одной стране. В Голландии во время кинопоказа «Суммы» один зритель уснул. Отношусь с иронией — ну устал человек, взял 10 минутный power sleep, подзарядился и смотрит дальше.

— А чего боишься сейчас глобально как режиссер?

— Боюсь, что пропадет страсть снимать кино. Несколько лет назад я делал дома ремонт. Стоял как-то в душе и думал: «Блин, что-то с этим ремонтом я думаю в основном про краску, сантехнику и как сделать потолок, а не про кино. Может, мне это уже не интересно?». А потом ремонт закончился, и вернулся интерес к кино.

— Расскажи, как в твоей жизни появился парень-стриптизер и его дедушка-военный.

— На самом деле с Толиком я был знаком с подросткового возраста. Но мы с ним много лет не виделись и не общались. И снова встретились случайно. В то время я работал по распределению в БГУ, мы праздновали в «Белой веже”день рождения то ли самого университета, то ли студенческого городка. На сцене танцевали парни в образе первобытных людей в мехах — это был не стриптиз, но шкуры они скидывали вполне эротично. Один из них мне сильно напомнил Анатолия. Но было сложно поверить, что Толик, с которым мы подростками вместе занимались дзюдо в Барановичах, сейчас танцует передо мной на сцене в Минске почти стриптиз. Сомнения развеялись, когда пару месяцев спустя я увидел Толика в другом клубе, на этот раз без шкур, танцующим откровенный стриптиз. И когда я встретил его третий раз — в зале нашего университета на тренировке по борьбе, наконец, заговорил. Толик рассказал, что днем он инженер пожарных систем, а по ночам — стриптизер в ночном клубе. Фактурность темы меня восхитила, и я снял про Толика инженера-стриптизера бодренький репортаж. Снял и забыл. А через год к этой теме вернулся. И тут выяснилось, что у Толика есть дедушка, не менее фактурный и харизматичный — работает председателем ветеранской организации минского района. А живут они оба в военном городке в Мачулищах. В одной квартире живет два мира, две Беларуси — современная и советская. Амбициозный Толик — представитель современной капиталистической Беларуси, общества потребления, который хочет создать свой эротический театр и жить красиво, и дедушка Толика — кстати, тоже Анатолий (Михайлович), который в мундире, увешанном медалями, ходит на присягу пионеров и собрания БРСМ и хочет, чтобы Толик работал инженером, посвятил жизнь не себе, а служению обществу.

Была опасность скатиться в примитивщину и сделать плоский фильм по фану о военном и стриптизере. Я постарался посмотреть глубже. Раскрыть взаимоотношения этих людей, показать, что несмотря на конфликт взглядов, они живут как семья, любят друг друга и стараются уважать выбор друг друга. Создать образы, через которые можно рассмотреть наш современный культурный и политический контекст.

— Как дедушка отреагировал на предложение сняться в кино?

— С дедушкой у нас сразу отношения хорошие сложились. С ним мы провели даже больше времени, чем с Толиком, потому что тот был часто занят — фотосессии, съемки клипов, выступления. Мы много общались, и я понял, что он хоть и пропитан насквозь коммунизмом, но не зашорен. Социальное положение обязывает дедушку надевать маску железного советского офицера каждый раз, когда он выходит из дома, а в своей квартире он становится обычным человеком.

— В фильме есть откровенные бытовые сцены, и я имею в виду не только Толика-стриптизера. Как удалось уговорить дедушку ходить перед камерой в трусах и рваных тапках?

Это базовый принцип документального кино — человек, которого ты снимаешь, должен жить своей обычной жизнь. Я не работают с героями, которые накануне съемок устраивают генеральную уборку и одевают парадный костюм. Если дедушка ходит дома в трико и рваных тапках, то он должен оставаться в них и во время съемки. С дедушкой, кстати, в этом плане проблем вообще не было. Внука поначалу смущали рваные тапочки. Но рваные тапочки — это важно. Прошло пять лет тапочки отправились в мусорное ведро, а в фильме они остались навсегда, как маркер времени, память.

Та же история с трусами. Дедушка уже на второй день съемок не стеснялся ходить перед камерой в них. Я не залажу к людям в постель и не снимаю дедушку в трусах или без майки только ради того, чтобы показать в фильме обнаженного старого человека. Я снимаю подобные сцены с конкретной целью и делаю это деликатно. Дедушкин оголенный торс — это хороший образ. Я показываю старое тело 80-летнего мужчины. А пять минут назад в фильме был кадр, на котором мы видели мускулистое подтянутое тело молодого внука, похожее на древнегреческую скульптуру.

— Съемки шли 4 года. Как изменились герои за это время?

— Дедушка за эти четыре года, конечно, сильно сдал в плане физических сил. Сейчас ему 82 или 83 и по больницам он ездит чаще, чем на собрания БРСМ. Его внук Анатолий, которому сейчас года 32, разочаровался в своих мечтах, хотя наверное правильнее сказать, что стал видеть реальность более трезво. Когда мы начинали работать, он верил, что стриптиз может быть искусством, хотел со временем собрать команду и создать театр эротического танца. За четыре года он постепенно расстался с этими иллюзиями и принял тот факт, что стриптиз у нас в стране теряет популярность. Сейчас он продолжает заниматься стриптизом, но меньше, в основном работает как фитнес-инструктор.

— Бытовое документальное кино — это очень откровенная история. Наверняка в процессе ты сильно сближаешься с героями, становишься для них другом. Как удается лавировать между личным и профессиональным?

— Как говорил художественный руководитель моего фильма «Сумма»: «Когда ты без спроса можешь открыть холодильник в доме героя, значит, у тебя с ним уже все хорошо».

Но я стараюсь держать с героями определенную дистанцию, несмотря на то, что в процессе съемок мы, конечно же, становимся с ними достаточно близки. Во-первых, не хочется им надоедать — поэтому я снимаю периодами с перерывами, иногда с большими. Например, во время съемки «Стриптиз и война» у нас был перерыв даже около года. Иногда остаюсь ночевать у них дома, а иногда селюсь в гостинице поблизости. Во-вторых, важно, чтобы герои в процессе съемки перестали обращать на меня внимание и жили своей естественной жизнью. Близкие отношения этому тоже мешают. Например, дедушка с Толиком, когда садились за стол, всегда ставили и для меня тарелку. Я ее убирал и сам удалялся в другую комнату — чтобы они расслабились, остались наедине и завели беседу. В-третьих, я держу дистанцию, чтобы никому не было больно, когда съемки закончатся и мы расстанемся. Хотя безусловно со всеми героями мы становимся друзьями, со многими из них поддерживаем связь и после съемок. Например, дедушку я навещаю иногда в больнице, по-прежнему езжу к художнику Анджею Струмилло (герой фильма «Сумма» — The Village Беларусь), потому что крепко привязался к тому месту, где он живет.

На самом деле, съемки фильма для меня гораздо более личная и значимая история, чем для героев. Они просто живут своей жизнью, в ней ничего не меняется. А я все 4-5 лет пока снимаю живу героями и их историей, глубоко в нее погружаюсь, прорабатываю, в некотором смысле их жизнь становится моей. Например, во время съемок «Стриптиз и война» была забавная и показательная в этом плане история. Я много ездил с Анатолием по его гастролям в ночных клубах Беларуси, Литвы и Латвии, и настолько погрузился в его жизнь, что однажды мне приснилось, как я сам выхожу на сцену и работаю стриптизером.

— В фильме «Стриптиз и война» ты в очередной раз поднимаешь довольно заюзанную тему — столкновение старого и нового, советского и современного. Зачем?

— Современные беларусы не имеют права выбирать и определять, как будет развиваться страна, в которой они живут. Я вижу, что в моей стране нарушаются права человека, и тоже бессилен. То есть я, конечно, могу что-то сделать по этому поводу в художественном смысле, по крайней мере сказать о проблеме, а в гражданско-политическом смысле не могу сделать ничего. Но самое обидное, что самим людям перемены не особо-то и нужны. Все происходит с молчаливого нас самих, меня в том числе. Мы смирились с системой и думаем, что противостоять ей — все равно, что бороться с ветряными мельницами. Может это и правильно. Может стоит потерпеть еще 10-15 лет, чтобы у беларусов кристаллизировалось национальное самосознание и полностью пропало желание соединиться с другим государством. Самое страшное — потерять свою родину, хотя в культурном плане мы ее уже потеряли на процентов 50.

— Сколько нужно денег, чтобы снять документальный фильм?

Нормальный бюджет для документального фильма — 50 тысяч евро. Фильм «Стриптиз и война» мы снимали на грант, выделенный британским фондом. Я не могу разглашать точную сумму, но но это был достаточно скромный бюджет для многолетней работы над проектом.

— Чем зарабатываешь на жизнь? Явно не документальным кино.

— Документальным кино. Пять лет я с Евгенией Манцевич снимал проект «Аутаспынам па Беларуси» — он обеспечивал меня работой 4-5 месяцев в году. Также снимал разные документальные фильмы — короткие метры и среднеметражные.

Но что будет дальше — не знаю. Сейчас я закончил два больших проекта, в работе крупного ничего нет, соответственно финансирования тоже. Денег на жизнь осталось на месяц-два. Вообще документальное кино — это непредсказуемо и спонтанно. Тут сложно что-то планировать.

— Сам согласился бы сняться в документалке?

— Я неинтересный персонаж. Хотя как беларуский режиссер я уже засветился в документальном фильме Димы Дедка. Но если бы кто-то захотел снять фильм о моей жизни, я бы его отговорил. Монтировал весь день, поел, поиграл с дочкой, уехал на съемки или фестиваль — примерно так выглядит мой каждый день. Что тут интересного?

Хотя есть одна тема, на которую я бы и сам про себя снял кино! (смеется) Когда у меня нет ни проектов, ни денег, я бывает прогуливаюсь возле «Короны» и рассматриваю объявления о вакансиях фасовщиков. И представляю себе такой драматичный сюжет: парень снимал кино, а теперь работает фасовщиком в гипере.

— Уже случалось подрабатывать фасовщиком?

— Пока нет, но периодически я возвращаюсь к этой мысли. Она меня не пугает. Мне даже хотелось бы поработать какое-то время руками, чтобы освободить мысли. Но не фасовщиком, а лучше что-то на свежем воздухе. Например, подметать в детском саду листья с наушниками, в которых лекции или аудиокниги. Мы лет 10 с отцом сами строили дом. В перерывах между замешиванием бетона я читал Довлатова. Классное было время! (смеется)


Обсудите этот текст на Facebook